Детективная Повесть
 

 "ЦЕНА ЛЮБОПЫТСТВА" 

 

*    *    *

Клаус при первой же возможности показал Александру купленную на вокзале книгу. Друг забрал ее и через три дня вернул:

- Чушь. В голове ничего не осталось, кроме тяжести. Без шнапса долго читать нельзя. Муравьи, тараканы, трава всякая… Никогда не думал, что кому-то могло прийти в голову такое издавать.

- Я вообще на пятой странице чуть не уснул.

- Думаю, получилось так: вышла эта книга, шуму наделала, а тут марку выпускали. Чей-то портрет потребовался. Вот ее туда и влепили. Это мы всегда думаем, то, что изображено на марке, - фигура. А на самом деле все проще…

- Может, в издательство позвонить, адрес или телефон ее узнать. Расспросить о марке.

- Так они тебе и ответили. В лучшем случае промолчат. Я порылся в старых записях и нашел один адресок. Помнишь, когда ты в детстве все монеты отца по миру пустил, он ездил к одному специалисту, марку, которую тебе всучили, показывать?

- Не вспоминай об этом, мне уже плохо.

- Да я не про это. Так вот, я нашел этого дядю и договорился опять твою марку показать. Он согласился  принять нас в субботу в 12 часов. Это недалеко – километров 25 на запад. Но скажи, у тебя только копия марки или оригинал тоже? 

Клаус тяжело задышал:

- И оригинал.

Дома новоиспеченный детектив аккуратно достал марку. Потом долго и задумчиво смотрел на нее. Казалось, что этот обычный клочок бумаги начал играть в его жизни какую-то особенную роль.

В пятницу вечером друзья отправились к специалисту. Это был уже немолодой мужчина высокого роста. Седая шевелюра больше украшала его, чем старила. Медленные движения, присущие почти всем больших размеров людям, были размерены и гармоничны. Он помнил историю с Клаусом, но не стал заострять на ней внимание, что сразу расположило к нему друзей. Они прошли через двор с заднего хода дома и попали в небольшой флигель, одна комната которого служила спальней, другая – кабинетом. Вещи и предметы на столах и подвесных полках указывали на то, что хозяин часто проводил здесь время, предоставив большой дом в распоряжение семьи дочери.

- Марка настоящая, - сказал он, - рассмотрев ее под лупой, - но совсем не ценная. Ее делали профессионально, на фабрике. Но я такой никогда не видел. Если хотите, оставьте ее недели на две, я определенно что-нибудь узнаю, конечно, если в отношении ее у вас нет других планов.

Клаус с Александром, не раздумывая, согласились. Удаляясь, заметили, как хозяин аккуратно положил марку на белый лист бумаги и опять стал внимательно ее исследовать.

По дороге домой молчали. Александр подвез Клауса прямо к калитке дома и,  не выходя из машины, бросил:

- Что-то ты последнее время хмурый. Будто к чему-то готовишься.

- У меня тоже предчувствие такое.

 

 

Клаус отправил письмо не в местное отделение полиции, а в земельное. Он решил, что полиция в их городе отнесется к его рассуждениям либо с прохладцей, либо с насмешкой. А если им придет предписание сверху, они займутся проверкой с большей прытью и усердием. Он старательно описал,  как все время носил Эгону письма, про стакан с водой, про запущенный сад и нераспечатанную пачку сигарет. Отдельно рассказал, почему вскрывал письма и поклялся, что никогда больше к этому не вернется. О поездке в Нюрнберг написал вскользь, чтобы не подумали, будто он возомнил из себя детектива. Приложил конверт с пустым листом, указав, что марку отдал эксперту. Об их с Александром изысканиях в отношении марки писать не стал – засмеют. Запечатав большой конверт, позвонил в справочную и узнал адрес земельного полицейского управления. Конверт подписал и отложил в сторону.

- Как будто камень с души, - подумал Клаус, - пусть разбираются, проверят и все установят, а то у меня уже голова кругом.

Где-то в мыслях промелькнуло, что похвалят перед начальством за бдительность и, может быть, хотя бы вернут деньги за поездку в Нюрнберг.  Со спокойной душой отправился спать.

На следующий день Клаус с пакетом отправился в почтовое отделение. У него был выходной.  Клаус мог бы зайти в служебное помещение и там оформить отправление, но встал в общую очередь. Когда он появился перед окошком, знакомая служащая с удивлением на него посмотрела – небывалый случай – и как-то неуверенно приклеила марку и отложила его пакет в общую пачку.

 

    Лето в этом году хорошей погодой не баловало. Не переставая лил дождь. Каждый раз, заканчивая маршрут, Клаус останавливался у дома Эгона. Постояв минут десять и бросив какую-нибудь рекламную брошюру, все время выпадавшую из газет, брел домой. Эгон, похоже, специально не появлялся в это время, когда приезжал почтальон. Клаус постепенно забыл о волновавших его еще недавно проблемах. Лишь иногда вспоминал о письмах, гнал от себя дурные мысли, справедливо рассуждая: «Возомнил себя Шерлоком Холмсом. Каждая собака должна знать свой поводок и следить за тем, чтобы ее миску не стащили, а не косить глазами в чужую».

И жизнь шла своим чередом до тех пор, пока Клаус не получил повестку в криминальную полицию на допрос.

 

В полицейский участок Клаус пришел на полчаса раньше. Долго топтался перед входом. Посидел на лавочке. Встал – увидел отпечаток определенного места на деревянных брусьях. Понял, как нелепо он теперь выглядит со спины, чертыхнулся и зашел вовнутрь. Прошел мимо дежурного. Попытался предъявить ему повестку, но блюститель порядка, глотая горячий кофе, указал ему на коридор. Клаусу нужна была комната номер 7. Последняя слева. Напротив стоял стул, куда он и присел в изнеможении. Поерзал. Дверь приоткрыта. В небольшую щель был виден мужчина, старательно читающий какие-то бумаги. Ровно в девять дверь открылась. Два пристальных глаза просверлили его. Полицейский кивком головы пригласил Клауса вовнутрь. Пришла машинистка, приготовилась стенографировать их беседу. Следователь продолжал листать бумаги, а Клаус глазел в окно, щурясь на пробившиеся сквозь тучи уже не первые солнечные лучи.

- Давно Вы этим занимаетесь?  - спросил следователь у Клауса, когда записал все паспортные данные.

- Чем?

- Чужие письма читаете.

Ком подкатился  к горлу, сердце приостановилось. А потом, лихорадочно забарабанив, погнало дрожь по телу, усиливающуюся на кончиках пальцев. «Плохой вопрос», - подумал Клаус, промычав что-то невнятное в ответ.

- С каких пор вскрываете и читаете письма, предназначавшиеся людям, которым Вы по долгу службы обязаны были их вручать?

- Не помню.

То, что произошло в последующие три часа, не могло присниться почтальону и в страшном сне.  Жизнь иногда в одно мгновение так расправляется с людьми: в корне меняет их представления, образ мысли и бытия. Чтобы человек понял, что он счастлив, его нужно, видимо, неожиданно опустить вниз и потом вернуть на место. Именно туда, назад, в прошлую жизнь и рвалась душа Клауса, когда он, разгневанный, на дрожащих ногах покинул полицейский участок. Все полетело вверх тормашками. Он написал большущее письмо, из которого бюрократическая машина вычленила, на взгляд Клауса, самую незначительную деталь и увеличила ее до размеров, способных раздавить его маленькое, неприметное благополучное существование.

На Клауса завели уголовное дело и предъявили обвинение в служебном злоупотреблении. Туман застилал глаза. Он шатался по улицам городка, ловя себя на мысли, что несколько раз возвращается в одно и то же место. Что теперь будет? Позор! Как людям в глаза смотреть? Что объяснить жене и близким? Господи, выгонят с работы и посадят в тюрьму! Клаус ненавидел себя. Ругал за письмо, написанное в полицию. Вот так все и должно было случиться. Сколько веревочка не вейся, все равно конец найдется. Но не своими же руками!

Перед глазами стояла строка его же письма, подчеркнутая красным жирным карандашом следователя, где он собственноручно описал, как вскрывал письма. От всего отказаться! Невозможно – почерк, адрес, штемпель почтового отделения… Все пропало. Незапятнанная репутация, беззаботная пенсия улетучились в один момент. Клаус стоял перед домом Александра, не решаясь свернуть направо или налево. Позвонил.

Компаньон пребывал в хорошем расположении духа. Увидев в дверях еле живого бледного Клауса, мало обратил на это внимание и втащил его в дом. Клаус слегка кивнул жене Александра, удивившейся его приходу, – несогласованные посещения ранее не имели место, – и поплелся  вслед за начальником в его кабинет.

Несмотря на раннее время суток, Александр был навеселе. Он взял три дня отгулов, совместив их с выходными, и, не без основания, чувствовал себя отпускником. Он болтал без устали, стремясь побыстрее выплеснуть на Клауса добытую информацию. Клаус слушал его рассеяно, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы что-нибудь понять или запомнить. Только сейчас, взглянув на часы, он понял, что три часа слонялся по городу и дома наверняка волнуются.

-   … так вот, марку действительно напечатали, сдали в тираж. Но у них там большой конфуз случился с ней. Одна художница-дизайнер поставила под маркой ту фамилию, которую нужно, а вместо фотографии писательницы прилепила портрет своей двадцатилетней дочери. Честолюбивая девочка очень уж хотела стать фотомоделью, но ничего не получалось. Мать решила дочери помочь. Единственная. Росла без отца. С комплексами. Когда обнаружилось все, тираж сняли. Дизайнера уволили и через суд на нее издержки повесили. А у нее рак груди обнаружился. Она еще полтора года протянула. Убытки и скандал огромные были. Тираж большой и весь на свалку. Эту историю один наборщик в типографии мне рассказал, он тогда только на работу поступил. Кстати, это Рыжая все раскопала, от специалиста нашего толку мало. Так что, кроме криминальной окраски марка эта никакой ценности не представляет. Ты чего сидишь хмурый, будто завтра на войну или в тюрьму собрался?

- Угу.

- Что угу?

- В тюрьму. У следователя сегодня был. У меня большие неприятности, Александр.

Через полчаса начальник Клауса сидел уставившись в одну точку и сопел. Тысячи  людей каждый день что-нибудь нарушают. Водители пересекают сплошную линию, едут на красный свет, строители зарывают в землю банковские кредиты, преподаватели совращают несовершеннолетних учениц, детвора царапает дорогие машины, коммерсанты отмывают деньги в офшорных зонах. И у всех одна мысль – не попасться на «крючок». А этот дурень, Клаус, сам про себя в полицию написал. Возомнил себя детективом.  Тяжело выдохнув, сказал:

- Обойдется.

- Не обойдется. Они уже там много бумаги исписали. Рвать же не станут.

- Письма хоть интересные были?

- Почитай…

Повисла пауза.

- Ладно, не паникуй, покрутят-повертят, пальцем погрозят, штрафом отделаешься и все.

Как будто сам вдруг поверив в сказанное, Александр оживился.

  - Подумаешь, проблема – прочитал, как старая Катрин свои дурные мысли на бумагу перенесла. Она и рада, что кто-нибудь это прочтет.

- Он сказал, что у них статья есть,  за вмешательство в частную жизнь с использованием служебного положения.

- Обойдется! Никому ничего не говори, я зайду к полицейскому комиссару, когда-то в одной футбольной команде играли…

Не обошлось…

Завертелась карусель в субботу днем, через неделю после допроса. Для Клауса все началось еще раньше – в пятницу. Из полиции одновременно во все инстанции, начиная с его родного почтового отделения и заканчивая федеральным управлением, поступила информация об уголовном деле в отношении Клауса Берга с предписанием из прокуратуры начать служебное расследование. Государственный адвокат подробно проинформировал начальство Клауса обо всем, что он рассказал на допросе. Но самый сильный удар по репутации был нанесен в субботу. Местная газета почти слово в слово повторила речь прокурора.

 Когда Клаусу, весьма удрученному вчерашним письмом, показали газету, его чуть не парализовало. Внутри вулканом клокотал страх. Он лихорадочно хватал ртом воздух, глядя на поникшую голову жены.

 «Конец», - мелькнуло в его сознании. «Конец», - вторил ему написавший статью автор. Ночь прошла без сна. Сердечные капли не помогали. Днем в воскресенье Клауса свалила на три часа усталость. Он не выходил из дома, боясь людских глаз, людской молвы, людского праведного гнева. Общество всегда поступает так с провинившимися. Стадное чувство является для него определяющим. Только потому и существуют средства массовой информации, так как осознают, что в состоянии управлять народом. Четвертая власть превозносит и опускает, милует и казнит. Чтобы держать в постоянном нервном  напряжении человека, и была создана ступенчатая система влияния на умы. Сначала напугать, потом объяснить, потом развеселить. Будь Клаус «битым» человеком, он бы знал, что нужно всего лишь подождать, когда выйдет следующий номер газеты и принесет новый, наводящий ужас материал, вытесняя из памяти людей предыдущий.

Последняя неделя нанесла непоправимый удар по его нервной системе и здоровью. Нервничая, он ничего не ел, сильно похудел. Под глазами от бессонницы расплылись черные круги. Два раза заходил сосед. По часу молча сидел и уходил. Клаус из газеты знал, что его осуждает весь город.  Каждый примерял статью на себя, перебирал в памяти все, что писал в письмах, что отвечали ему. И каждый представлял, что Клаус все знает. Кто   бы почувствовал себя  в этой ситуации уютно?! Гнев в душе от этого  нарастал, закрепляя неприязненное отношение к бывшему почтальону. Бывшему, потому что Клауса уволили. Распоряжение привез в конце недели Александр. Рассеянный, как никогда, побыл он у несчастного друга пятнадцать минут, не выпил даже кружки чая. Сказал, что у него тоже гора неприятностей: наложили взыскание, нагнали проверяющих, два раза вызывали в полицию и в земельное управление. Вероятно, сместят с должности.  Яма, вырытая Клаусом, продолжала увеличиваться вглубь и вширь.  Он чувствовал себя стоящим на краю пропасти и испытывал неудержимое желание упасть и лететь. Лететь подальше от этого кошмара.

В конце концов нервная система не выдержала, и он до беспамятства напился. Это случилось после того, как нанятый им адвокат сообщил, какой срок ему может грозить, и предъявил за свои услуги счет на кругленькую сумму. У Клауса окончательно опустились руки.  Бюрократическая машина плотно взяла его в свои объятья, потрошила его неискушенную душу, холодно угрожала и не забывала подогревать страх перед будущим. Выявились денежные проблемы. Вспомнился взятый когда-то в банке кредит, выплаты по которому шли с зарплаты, не оплаченная до конца мебель и куча страховок.

О проступке Клауса говорили везде: в мэрии и магазинах, на собраниях благотворительных организаций и на стоянках такси. Местное общество вошло в раж, бичуя человека:

- Да как он посмел…

- Ни стыда, ни совести, будто под юбку к женщине…

- В чужом белье, в чужих тайнах, в душу людям, в самое сокровенное…

Посадят – не посадят, выгонят или накажут, обсуждалось везде и всюду. В том, что просто так это дело не оставят, не сомневался никто. Простолюдин, не богат, связей нет… посадят.

 

Помощь пришла внезапно и с неожиданной стороны. Очнувшийся Клаус, превозмогая головную боль, невменяемо смотрел на стоящую перед ним Каролин, дочь Александра. Сильно после свадьбы повзрослевшая, в солидных очках и брючном костюме, она, наклонившись, трясла Клауса за плечо и тихо спрашивала:

- Дядя Клаус, дядя Клаус, вы меня слышите?

К Клаусу постепенно приходило сознание. Он молча встал и пошел на кухню. Достал пакет кефира и опорожнил его залпом. Каролин, оценив его состояние, молча удалилась, оставив записку с просьбой завтра утром прийти в ее канцелярию, куда Клаус безропотно на следующий день и явился.

В семь утра позвонил Александр и трагическим голосом сказал, что его дочь за него берется. Это первое ее дело, и она будет на нем тренироваться и экспериментировать.

 Помощник Каролин пригласил Клауса в кабинет. Она сидела возле стола и читала документы.

- Подписывайте, это доверенность на ведение дела на мое имя. С сегодняшнего дня без меня никуда не ходите, ничего без согласования со мной не говорите, понятно?

- Да…, - кивнул Клаус.

К нему постепенно начали приходить уверенность и успокоение. Он почувствовал бетонную стену, которая вдруг выросла за его спиной. Поднял на Каролин прослезившиеся глаза:

- Я очень большой преступник, Каролин?

Она улыбнулась:

- Вообще никакой ты не преступник, дядя Клаус, просто дело раздули. Уладим.

 

Сначала она утрясла дела с газетой, которая написала статью. До суда вообще никто не имел права называть человека преступником. Как позволило себе сделать это «уважаемое» издание? Иск в суд на возмещение морального ущерба на сумасшедшую сумму убедил  редакцию написать опровержение по ряду высказываний в статье.

Потом Каролин предъявила претензии к следователю. Клаус был на первом допросе без адвоката. Она отозвала все показания, как сделанные в состоянии шока. Заявила, что письмо читалось только одно, и то оно было открытым, а листы – чистыми. Государственному адвокату в дополнение отправила объяснения, что ущерба своими действиями Клаус никому не нанес, жалоб со стороны ни отправителей, ни получателей корреспонденции не было, нареканий по службе не имел, поэтому и дела вовсе нет.

Когда криминальная бюрократическая машина начала пробуксовывать, Каролин взялась за почту. Она завалила их письмами с требованиями восстановить Клауса на работу, если не почтальоном, то хоть кем-нибудь. Встретилась с начальством, добилась компенсации за время вынужденной безработицы и места для Клауса в соседнем селе в качестве разносчика бесплатных газет.

Каролин заставила Клауса пройти медицинское обследование и написала письма в правозащитные организации с призывом не «убивать» человека из-за мелочного правонарушения. Те, в свою очередь, подняли такой шум из-за этого, что уже все были не рады происшедшему. Полицию, прокуратуру, суд, управление почты завалили запросы, письма, замучили общественные  визитеры.

Сроки рассмотрения дела отодвинули так надолго, что Клаус на время забыл об обвинении. Ему часто стало казаться, что речь идет вовсе не о нем. Нервная система человека не может долго выдержать постоянное напряжение. На каком-то этапе наступает пресыщение. Происходит сброс.

И все, что было до этого, становится привычным, судьбой данным, с чем сживаешься. Перспектива судебного разбирательства больше не пугала, а скорее являлась чем-то неудобным, малоприятной вехой, за которой – иная жизнь. Жизнь после кошмара.

Неожиданно дело передали в земельное управление. Похоже, ни криминальная полиция, ни прокуратура, ни почта просто так сдаваться не хотели и решили довести начатое до конца.

При очередной встрече Каролин тяжело дышала, говорила мало, что-то подолгу читала:

- Суда не избежать, дядя Клаус. Это не страшно. Неприятно, но нужно держаться.

Клаус давно занял позицию – во всем слушать Каролин. Ему иногда даже казалось, что он готов сделать все, чтобы она ни сказала. Даже, если бы она заявила, что нужно сесть в тюрьму, он согласился бы, не чувствуя себя при этом ущемленным.

 

Вверх

назад 1 2 3 4 5 6 7 8 9 дальше

 

© Copyright 2001  X-Studio
Webmaster: Ewgenij Popov